И не рассказать: ничего не исправится, но всё произойдёт

В Харькове −18°, и на днях обещают ещё холоднее. Погоды пошли такие, что в яндексовской доставке погоды достаточно поменять знак температуры, поставить галку «хочу купаться» — и получить «доброго близнеца» этого заснеженного города — Хобарт, Австралия, Хюэ, Вьетнам, Хайнсвилл, США, Сьюдад-Хуарес, Мексика, Бхубанешвар, Индия — и так далее, и так далее.

Дни пошли такие грустные, что память не справляется с обработкой информации: перегрузка разрядов подсчёта времени, не могло это всё вместиться в прошлом и чтобы — всё равно — осталось так же грустно.

Если пытаться вспоминать, то — бывало всякое: плохо могло быть летом, а хорошо зимой, депрессия во время весеннего цветения и поющая радость поверх ноябрьской слякоти, но всё равно: когда совсем накрывает, то думаешь только о лете (не о лете-которое-сезон, а о лете, которое лето-и-море, небесный образ лета). О лете, которым всё исправится.

Однажды, в другие плохие времена, я всю ночь «вкладывал все силы» в то, чтобы сентябрьский прогноз на ближайшие дни из мутных 10-градусных дождей превратился в +15 остатков лета (и от этого, казалось, должно стать лучше кому-то, кому было плохо — напрямую «пытаться по влиять на это», при всей наивности этой домашней магии, казалось глупым, неправильным). Кстати, получилось.

В плохие времена я всё время думаю о том, что ничего не исправить — даже если потом всё будет хорошо, то мы уже будем теми, с кем случилось вот это, как отменить? (И ты — кажется — так и будешь как те японские солдаты, которые в 70-х обнаружили, что война давно кончилась, и сколько лет тогда ни проживи — ты всё равно будешь человеком, который вернулся с войны слишком поздно)

Но в каком-то смысле здесь всегда середина лета. Ничего, никогда, никак не исправить, но небесная радость не сдаётся никогда — и когда она тебя догоняет, вся память, без исключения, преображается в золото. И это, наверное, хорошая новость.

И не рассказать: Ту би-Шват

да, именно
деревья, сверхразумные, огромные
секвойи,
вернутся в новый год деревьев
в Ту би-Шват
бесконечно благие
попробуют пятнадцать видов фруктов
и вновь улетят

В Харькове опять оттепель и +4° днём, дождливо и фонари (хотя уже через два дня обещают честные крещенские морозы до −24°). В Иерусалиме +10° (днём +15°), в Хайфе +11° (днём +16° и вода +18°), и так далее.

Если новых годов мало, то вот ещё один: Ту би-Шват, еврейский Новый год деревьев. Отпраздновать его полагается, вкусив 15 видов фруктов (что мы и сделали, правда засчитав три разных сорта яблок за разные виды). Плоды, созревшие после этого дня — плоды нового года.

Пусть так и будет.
Все мои «и не рассказать» носят один из двух смыслов (или оба в разной пропорции): можно вспомнить, нельзя передать, как — или невозможно забыть, но делиться нельзя. В первом случае остаётся пересказывать сухие факты-описания, скрытое за ними не выплывает; во втором и этого не остаётся, и ты всего лишь машешь флажком, надпись на котором может разобрать один, ну от силы два человека. Первое обычно про детство, второе — про всё остальное.

(Я думаю, что настоящий текст и должен быть непрозрачным. Но это не он.)

Однажды мы последний раз были в Лисьей бухте — такими как были. Но какими, и зачем, и что из этого вышло — вовсе не рассказать. Разве что помахать флажком, о том

  • как мы выбрали — случайно ли — место среди таких палаток, где жили тихие, погружённые в свои книги и свои разговоры люди, совсем не горевшие желанием знакомиться (и как это было к месту) — и один только львовянин Мыкола, бесшабашный афганец, живущий там всё лето и давно проевший все деньги, приходил интересоваться «чем это так вкусно пахнет» (и получал, конечно, свою порцию утренней каши)

  • как вести случайно встреченных юных студенток-архитекторов-второкурсниц в их самый первый поход в Лисью бухту, прыгая с ними по трёхметровым глыбам песчаника, которым завалило пляжи на подходах к бухте в этом году — и расставаться с ними, дойдя до места, не запомнив имён

  • как лениво валяться на пляже в жаркий, душный, утомительный день — ни читать, ни играть в карты, ни разговаривать, только соль и солнце, соль и солнце

  • как изподтишка наблюдать за забавными повадками людей, делиться нехитрыми наблюдениями — как им, другим, на нудистском пляже (вот «приличная» девочка стыдливо раздевается в волнах, чтобы позволить своему мальчику сделать пару размытых кадров; вот в большой свежеприбывшей компании все неуверенно смотрят друг на друга и начинают искать купальники и плавки в рюкзаках — а тем временем не слишком симпатичная, но живая толстушка, легко разделась и уже плещется в море; вот из ближайшего курортного посёлка проносится на катере «экскурсия» с биноклями)

  • как заплыть однажды в море — бесконечно далеко — на слабо (хотя и молча, и не признавая этого) — и с трудом вернуться, поддерживая друг друга

  • как брести устало-разморенному от рыночка на краю бухты к своей палатке — на закате, резко становится холоднее, август — согреваясь пластиковым стаканчиком чая, к палатке он одновременно остынет и закончится

  • как внезапно ветер — ветер, ветер, сносящий вещи, секущий песком, полощущий тенты, хлопающий палатками — дует, дует несколько дней и кажется так будет теперь всегда и это ничего, но очень утомительно

  • как уходить на целый день от этого ветра — то бродить по дендропарку, а то прятаться в маленькой соседней бухточке и плавать из неё по неспокойному морю к одиноко торчащему камню (и как слушать ветер по ночам)

  • как, несмотря на ветер, ветер, топить по утрам и вечерам свою походную печурку, работающую на щепках — готовить настоящий завтрак и ужин, на что все окружающие давно забили

  • и как однажды даже приготовить почти настоящий «свой (папин) фирменный» походный плов (вместо мяса — тушёнка, но в остальном всё как по учебнику), мучительно защищая котелок, тарелки, стаканчики с вином (последний вечер) от несомого ветром песка и от улетания

  • как ничего не останется, а останется соль и солнце, ветер, вода и камни, огонь и вино, и ни слова больше.

И не рассказать: санаторий в лесу

В Харькове +3°, но скоро оттепели конец (если верить Яндекс.Погоде — что, вообще говоря, личный выбор каждого). А в Мачу-Пикчу, Перу, +15°, то солнце, то дождь. В Воннегутовом «Балагане, или Конец одиночеству!» именно в Мачу-Пикчу нашли своё укрытие все, кто не смог смириться с прогрессом и полюбить свои новые огромные семьи.

Я честно планировал эти записки еже-одно-двух-дневными, как отражение и воплощение некоторого воображаемого лета-вместо-зимы; даже думал каким-то остроумным образом пытаться пересекать то-о-чём-написано с тем-что-есть. Теперь это уже не очень важно (как любой из проектов, которые не превратились во что-то запланированное, но что-то всё же дали), дотянем до конца января и бог с ним.

В конце концов, осталось не так много лет, о которых я ещё не писал, и которые что-то значили бы. И, если вдуматься, мало о чём остаётся написать; о чём я мог написать и о чём было хоть чуть интересно.

Тем не менее, однажды, лет мне было наверное 10 или больше, мы с мамой и сестрой оказались в санатории в лесу под Харьковом, в 5-6 остановках электрички от города. Провели недели три там. И не рассказать:

  • каков санаторий в лесу, в общем, — спокойное место ни про что; дети нашего возраста обычно бродили там сами (не выходя за территорию), иногда прогуливались с родителями за пределы санатория, к реке (погода не то наше здоровье было не слишком купательными, так что к реке мы особо не стремились)

  • как это один из немногих эпизодов в жизни, когда я внезапно завёл себе друзей (другой был в во втором классе, когда я на Новый год  попал в больницу с гайморитом и пролежал там три недели — и тоже там был прекрасный друг, с которым мы записали телефоны друг друга, а потом потеряли): другая мама с детьми и двое её сыновей: Антон (на год меня старше, но в общении мы с ним вели себя как ровесники) и Лёша (на самом деле вот он был моим ровесником, но казался отчего-то младше); ещё был самый младший — он и моя сестра тогда значения не имели, они были «младшие», шуточку «младшим по пол-дозы» сестра мне кажется до сих пор не простила (у Лёши был редкий тогда «Орбит», которым он раз в день делился — старшим по подушечке, а младшим — подушечку на двоих);

  • как в чём-то я был (казался) себе старше старшего: и Лёша и Антон были более дворовыми и «сорви-головами», чем я, но оба писали какие-то «повести», впервые в жизни, а у меня к тому времени был богатый опыт, и я почти что стал «авторитетом, критиком и наставником»

  • как Лёша с Антоном почти написали целый фантастический детектив, и каждый день предъявляли по главе

  • как огромная территория санатория принадлежала нам — от песочницы, в которой и в 12 лет вполне интересно строить долгие сложные ходы, до какого-то танка (мемориального видимо, не то просто кем-то забытого), с которым я опять оказался крут — единственный нашёл, в какую сторону тянуть крышку лючка (маленького, видимо, заправочного — единственного, что в том танке открывалось)

  • как мы непрерывно играли в бадминтон 2 на 2 (трое взрослых + тот из мелких, кому «повезло»), прямо на трассе, проходящей через край санатория, уворачиваясь от редких машин, и забывая остановиться (набивая рекордные количества ударов), когда мимо проходили взрослые — одному дяденьке попали воланом ровно по лысой макушке

  • как играли пластиковыми «монстрами», и как теперь тяжело объяснить, что это была за сущность тогда в 90-х — пластиковые монстры с вращающимися руками

  • как брели с родителями всё же на реку — и притом часами обсуждали, имеется ли у растений нервная система (начав с примитивного «не ломай дерево, ему больно», и уйдя в дебри полузнакомой тогда биологии, но со вкусом серьёзной интеллектуальной беседы)

  • как вырыли почти настоящий блиндаж на месте старого не то овражка, не то окопа — яму, перекрытую ветками, замаскированную листьями — куда даже помещались все вместе и однажды поиграли там в карты (потом стало скучно и всё же довольно тесно)

  • как играли в магнитные шашки, шахматы и нарды — в одном походном наборе, больше времени тратя на поиск очередной потерявшейся фигурки размером с ноготь, чем на собственно игру

  • как, кстати, почти ничего в памяти не осталось от быта (что ели, как спали, «процедуры», наверное, какие-то, раз это был санаторий?..), а осталось только вот это — чуть ли не единственная в моей жизни «настоящая мальчуковая компания», достаточно склонная к приключениям, притом в достаточной степени «интеллектуальная» и дружественная, чтобы мне в ней было комфортно и каждый следующий день встречать с любопытством

  • (и как, конечно, в этот раз мы уж обменялись телефонами и адресами — и как, позвонив Антону в его день рождения, я понял, что он с трудом меня вспоминает, и уж тем более с трудом вспоминает «фантастический детектив», про который я с любопытством спрашивал — и я был даже рад: как поддерживать такого рода отношения, было совершенно неизвестно)

И не рассказать: гостевая запись

В Харькове −2°, но на самом деле очень тепло и дивный туман. А в Хойане, Вьетнам — +21° и тёплое море.

И из этого самого Хойана 5 минут назад пишет родной человек:


В общем (решила для удобства воспользоваться твоей схемой про "не рассказать"), не рассказать:

  • о том, что вьетнамский кофе пахнет шоколадом

  • о том, как поднимается утренняя дымка над Хойянем (и что второй звук — «о» или «а» — тут явный эвфемизм в русском произношении)

  • о том, какие деревянные лодочки причаливают к берегам речки

  • о том, что река, хоть и мутная, грязная (ну какой еще может быть вьетнамская река), но живая — по ней плавают лодочки, такие старые, как и она сама

  • о том, как вечером тут, в Хойяне, зажигаются сотни фонариков и маленькие фонарики продают с рук пожилые вьетнамские женщины, и можно с этими фонариками сесть в лодку, на которой тебя покатают другие пожилые вьетнамские женщинцы

  • о том, как на рынке делают дешевые вкусные, иногда странные фреши из всего - можно, например, из алое - лежат такие толстые сочные его стебли

  • о том, как это — 3 января купаться в теплом море

  • о том, как мы подло отказались от завтрашней незабываемой экскурсии — выезд в 5 утра — и какими глазами смотрел на нас удивленный вьетнамец — «все ездят, всем нравится, да»

  • о том, что Хойян — еще одно идеальное место для жизни (наряду с Убудом, например; буду их коллекционировать что ли) — до моря полчаса езды на велосипеде, да и в самом городе есть река с лодочками, и главное — колорит, и комфортно как-то очень



Такие дела. Хорошего года.

И не рассказать: не повторится

В Харькове который день что-то-около-ноля (но скорее плюс, чем минус; но пасмурно и слякотно). В городе Диво, Кот-д’Ивуар, +26° и вода +28, как и в Сантьяго-де-лос-Трейнта-Кабальерос, Доминикана. В реальности происходит Новый год; хроники воображаемого лета, в которое я как бы всё это пишу, перевалили за 1-е августа.

1-е августа — начало конца бесконечных, казалось бы, каникул; в августе дикие ветры дуют и в Черноморске, и в Лисьей бухте, сносят палатки и подстилки, выбрасывают на берег медуз и водоросли. 2013-й был тяжёлым и мутным годом, многое прежде важное (и многие прежде важные) настойчиво становилось неблизким, неинтересным или неинтересующимся тобой; прежнее почти всё растеряно, нового почти ничего не найдено. Но всё ничего.

Есть вещи и времена, которые совсем не становятся хуже от того что заканчиваются и/или больше не повторяются.

Например, однажды, по странному и счастливому стечению обстоятельств я поехал на море со своей первой девушкой и её семьёй; нам было лет по 16-17. Это Кирилловка, точнее — одна из множества полузаброшенных «турбаз» на бесконечно длинной Федотовой косе в Азовском море; мелкое спокойное море, безоблачное небо, огромный песчаный пляж.

И никогда, никакими средствами не рассказать:

  • как всю ночь ехать на заднем сиденье огромной «Волги», со щенком овчарки на коленях, и не пошевельнуться

  • как на хороша была девочка в своих закрытых, как бы строгих купальниках

  • как вечером бродить вдвоём по пустом пляжу, качаться на качелях, сидеть в песке, окунать ноги в море (и однажды решившись, купаться нагишом) — впервые в жизни сполна отвешенная романтика, ничем почти не омрачённая

  • и как сквозь такой же вечер было лететь в небе, на здоровенной страшной «взрослой» карусели в начале косы, а потом вдвоём же — взрослые и самостоятельные — идти почти ночью домой, и огромная розовая луна качалась над морем или в наших укачавшихся головах

  • как маленькие 10-граммовые шоколадки «Корона» стали неизменным кодом любви и знаком внимания, как было приносить их девочке из ближайшего киоска; и другие маленькие подростковые сюрпризы: приготовить утром чай, пока она переодевается (мы убегали купаться в прохладной воде, пока все спят), и одним движением превратить утро в Утро

  • как однажды нам ужасно захотелось Пепси — в тех самых «почти из детства» 300-миллилитровых стеклянных бутылочках, и как она превратилась в лёд в холодильнике, и как вытрясать из бутылок пепсикольные льдинки друг другу на язык, сидя в обнимку на пустом вечернем пляже

  • как просто и уютно был устроен быт с её добродушными и нестрогими родителями (и какой простой оказалась жизнь даже не в домике — в вагончике сторожа, с питанием салатами и чебуреками)

  • как мы взяли в аренду на двоих водный велосипед, и потерялись на нём (приплыли к чужой базе), и пришлось оплачивать дополнительный час катания

  • как она уходила играть в пинг-понг с другими людьми, а я делал вид что мне не хочется (не умел)

  • как вместе слушали плеер, даже на пляже, и вместе читали

  • как ехали обратно — на той же «Волге», на этот раз жарким днём, ещё и с заездом к родственникам в одном из промежуточных городов

  • а на самом деле — конечно, не про всё это, а про щенячью полуопытную но гордую нежность и эротику, про изучение тела в полуметре от спящих родителей, про невозможность насмотреться, натрогаться и на-существоваться в этом состоянии, и как почти-безнадёжно казалось, что ещё не хватило времени на что-то важное, на какой-то образ, которого не успел рассмотреть — и как ничего из этого, казалось, не повторится (и что это «не повторится» — безнадёжно, непроправимо)

И ничего, конечно, не повторилось.
Но и это ничего.

И не рассказать: дни 55-56 (было трое)

впрочем, он никогда и не был один: почему в жизни все, как в трюмо, троится?
Воденников

Сейчас в Харькове опять 0° (и, если верить Яндекс-погоде, ещё в 1239 городах та же история). Но вечером, когда я выползал по делам, было тепло, туман и огни. Это оправдывает примерно всё (кроме, конечно, отсутствия моря — это ни за что не простить и ничем не оправдать). А где-то оно есть. И где-то лето (или то, что на него похоже) происходит прямо сейчас, правда? В Индии и Вьетнаме, Коста-Рике, Буркина-Фасо, Тёркс-и-Кайросе, Чили, Кубе, Австралии, да мало ли где. Интересно, будут ли тамошние насельники полгода спустя мучительно пытаться вернуть лето — не важно какое, да хоть какое (вру, важно).

И, вот. Есть времена, когда лето происходит таким, а есть времена, когда — эдаким. Бывают времена, когда ты просто сидишь в свежекупленной бабушкиной квартире, которая — чужая, и по большому счёту никогда не станет твоей (хотя прежде чем сменять её на свой дом, ты женишься, проживёшь в ней десять лет, заведёшь детей и всё такое, и всё такое), и тебе звонят. И случается так, что этот звонок всё изменит. По крайней мере, изменит это лето, а всё прочее неважно (а потом напротив — это лето так и останется неважным, а всё остальное будет происходить).

Но, с какой стороны не подойди, по сию пору не рассказать:

  • сколько неосознанной и полуосознанной нежности может быть между тремя разнополыми подростками; на чьей-то даче, с бабушками и младшими сиблингами; в чьих-то пустых квартирах; в прогулках по городах; потом в Лисьей бухте

  • как Лисья бухта — это нудистский пляж; как ты никогда не поймёшь, о чём это, и сколько дней нужно чтобы понять, как устроена эта нежность — если мы на нудистском пляже

  • (и как ничего не будет; милые мои, ничего «в этом смысле» не будет; а будет во всех остальных, во всех, всех, всех, всех, всех остальных смыслах всё будет и закончится ничем)

  • как глупо потом (очень потом) понять, что надо любить только тех кого ты любишь. и никогда не надо любить свою любовь к ним (и тогда всё (может быть (ещё когда-нибудь))) будет хорошо

  • как по разным объективным причинам ни останется ни фото, ни текста, ни документа — почти что ничего

  • как, если не врать (а как не врать столько лет спустя), было нежно, близко и глупо: голыми, рядом, море, палатки, вино, безденежье, глупые шутки, походные оладушки (и что это было?)

  • и как ни одну настоящую деталь не написать публично: ничего, в общем, важного, просто не те вещи, о которых говорят (земляника, палас, плёнка-во-время-дождя, волоски на коже и игры в море, тёплая глина и ничего не останется)

  • глупая получается запись, правда? а задумана была как трогательная, но несмешно уже, и нечего тут трогать

  • как однажды я написал настоящую «повесть» — с главами, эпиграфами, завязкой, кульминацией и развязкой, эпилогом и всем таким — про всё это; и никто из них двоих этого не стал читать, хотя нельзя сказать, чтобы я не старался

  • соблазнительно сказать, что всё что было — прекрасная метафора моих отношений с морем вообще (морем, которое никогда не будет со мной), соблазнительно — но глупо

  • любить надо тех, кого ты любишь, а не свою любовь к ним, и этого не исправить

Однажды потом в стишке, который в общем-то не про то (хотя там, кстати, три разнополых подростка едут к морю; это случайность) я зачем-то слишком отчётливо напишу «нас было трое, против нас было наша смерть». Как в трюмо.

И не рассказать: день 54 (хотелось бы)

Мы слышали – скулило и визжало, кричало:
«Суки, суки, суки, суки!!!»
Зачем ты смотришь? Я же не смотрю.
(Линор Горалик, без которой меня — такого — не было бы)

В Харькове +1°, так мы и будем жить. Но сейчас +25° в Пуант-а-Питр, Гваделупа. И в Карнарвоне, Австралия. И в Секонди-Такоради, Гана, в Фукуоке, Нячанге и Вунгтау, Вьетнам. В Фейра-ди-Сантана, Банджармасине и трёх  дюжинах других городов Бразилии и Индонезии. В Накале (Мозамбик) и Кабо Рохо (Пуэрто-Рико); Сиануквиле (Камбоджа) и Эдеа (Камерун). И даже в Коберн-Таун государства Тёркс и Кайкос — нынче температура +25°. Почти везде слишком тёплая вода, и только это и утешает (на самом деле нет, не утешает).

Много лет ещё никуда не девалась привычка мечтать о том, как пройдёт лето. Но вспомнить, о чём мечталось, невозможно, стыдно. Мечты и фантазии — то, за что мне будет стыдно всегда; хотя я неплохо, очень неплохо, научился действовать так, как будто их никогда не было.

Так что всё в порядке, и не рассказать:

  • как ещё подростком-ребёнком представляешь не что-то конкретно, а только смешные идеи и вечное счастье: как мы с К.Р., когда настанет лето, на её даче придумаем и сделаем то-то и то-то (дома и корабли, переговорные системы и сады), а когда-нибудь совсем потом, кстати, поженимся, и гадаешь на это — всё сразу — в Черноморском, в месте себя-ребёнка, ожидая возвращения домой и поездки на ту дачу, где станешь уже собой-подростком

  • как лето-с-Л., лето-с-моей-первой-женщиной, ещё задолго до того как случается (и — навсегда — делает меня мужчиной, а не всем остальным, чем я был), представляется в мечтах таким и эдаким; и оказывается, в результате, много лучше (и сильно недотягивает; и много легче; и много тяжелее; и всё остальное), и как его нельзя простить

  • и как следующее лето, когда я так старался, так изо всех своих щенячьих сил хотел научиться быть сам-по-себе, и на самом деле всё было намного лучше, и намного хуже, чем могло бы быть, нас было трое, мы ничего не умели — как это вот лето представлялось мне и до того, и после того, во всех возможных комбинациях, и везде я был лучше, чем на самом деле, и всё заканчивалось хорошо (окей, давайте будем говорить о том, что и так всё закончилось хорошо — но я обязательно напишу об этом; завтра)

  • и как во все прошедшие годы, ночами, засыпая, я так и эдак пытался обработать происходящее со мной

  • как часть из  этого «тупые порно-фантазии»; которые в моём требовательном мозге требуют огромного количества моральных затрат, чтобы ожить — я почти поверил, что так и должно быть, и сделал humaneporn.info, который так никуда и не взлетел; а я всё ещё эффективно придумываю сложносочинённые сюжеты о людях, которые хотят любить друг друга, и чтобы при этом всё было весело, но уже давно перестал это записывать

  • как другая часть — это «умные порно-фантазии». в отличие от предыдущих, где все герои абстрактны (и только лето — конкретно), здесь все герои — действительно те люди, которые были (или почти были) готовы быть экстремально близки; остаётся придумать только, как ещё и сейчас всё так же, только совсем по-другому — ведь мы ничего больше не скрываем и не боимся

  • как мы ничего больше не скрываем и не боимся; как мы хотим только любить друг друга и чтобы нам было весело, и завтра не наступит никогда — вот о чём я всё время думал, сочиняя глупые «летние фантазии»; там могло быть что угодно — люди, бродящие друг с другом под дождём в незнакомом городе и просто болтающие (часами выдуманные диалоги), или эксгибиционизм, групповой секс и фистинг; я и свой единственный т.н. «роман» писал так же

  • как нет никаких «нас», очнись; есть только некоторое количество лет (мн.ч. от «лето»), прожитых понарошку, для никого, никем

Таким, примерно, образом:
эту занятную гильзу оставлю себе, потому что ну я же ее нашёл
рядом стоят и смотрят на небо — все восемь, я посчитал — любимые люди
радуюсь, глядя на них — все живы, всё молча, всем хорошо;
вот не могу поверить, что завтра из них никто
этот мой сон даже помнить не будет
(это Навроцкий, он примерно все вот эти вещи понимает, как надо)

И не рассказать: хахаха не ждали (Символы лета)

Со счёта дней сбился; но, допустим, 92 дня лета выйдет всё же 31 января, почему нет?
В Харькове оттепель, и это всё, о чём мы станем говорить.


Я только недавно (думая, собственно, о будущем списке этих записей про лето), что и лето, и зима всегда казались мне двумя «лимбами» — добрым и злым; временами, когда ничего не происходит, но во всё остальное время они сами по себе являются и символом и результатом.

В этом смысле новогодние огни и свет и цвет и радость — когда всё это работает — для меня носят вкус лета (и моря, но кто говорит о море). Как и лучшие моменты осени — небо, птицы, краски, истинный дождь — это голос лета, которое не кончится; как и лучшие моменты весны — голос лета, которое будет. По самому крупному счёту, всё это — истории про всё.

И точно также — духота и невозможность идти с тяжёлыми сумками; мокреть, слякоть, серость; замёрзшие пальцы и ноги; отсутствующий транспорт — всё это истории про зиму; истории про ничто, через которое приходится пробиваться [к лету].

При этом собственно летом и собственно зимой происходит, по внутреннему ощущению, удивительно мало, всё что происходит — лишь стремление к лету [к зиме]. Хотя по факту, почти всё, что меня не убило, произошло летом. Ну, или зимой.

Так или иначе, о прошедшей неделе можно сказать что:

  • у одного очень, очень важного мне человека (при этом — совсем отдельного), в начале недели случился день рожденья,

  • а в конце — сдача (успешная) экзамена на йога-тренера после долгого и сложного курса;

  • в день первого в Харькове началась настоящая, мокрая, тёплая, ласковая, оттепель, а также полнолуние;

  • а между первым и вторым ещё наступило солнцестояние — и теперь к лету мы ближе, чем к зиме;

  • и если мне и нужны хорошие знаки (нужны), то их было — предостаточно

  • это ничего не значит (в том смысле, что я ничего не жду от мира, исходя только лишь из «добрых знаков»), но приятно

  • оттепель не закончится и до Нового года; детей немножко жалко (и внутренних детей, которые всё ещё хотят валяться в снегу с хлопушками — тоже), но самая омерзительно-зябкая оттепель посреди прекрасно-сверкающей зимы — всё равно носит в себе зародыш лета

  • иногда мне кажется, что всё будет хорошо (моя любимая подруга, которая уже много лет не желает обо мне слышать, добавила бы «а если очень повезёт, то даже у нас», привет, Юля)

  • но так или иначе, знаю я только одно: я не сдамся. Никогда

С завтрашнего дня возобновим, пожалуй что, большую или меньшую регулярность сообщений о лете — каким оно было, не было, могло быть, будет.

«Всем, кто слышит эту аварийную волну» — сладкой оттепели.

И не рассказать: дни 42-43 штоле (мы читали стишки)

В Харькове новый 0° — после −13°, и это совсем новое чувство: в три часа идти в ночной киоск, на проезжей части нашей улицы черно и течёт, а на тротуарах снег и хрустит под ногами. Прогнозы дают на ближайшие дни то −8°, то +1°, к Новому Году будет, как обычно, черно и голо. Но пока что наш 0° вызывает скорее оптимизм, чем наоборот.

А вчера мы с женой-близнецом читали стишки в клубе. Вот, внезапно позвали хорошие люди — хотя ни один из нас не написал ни строчки за более чем год. И тем не менее, мы делаем, то, что делаем — и читаем то, что однажды было написано.

Мы не знаем и не умеем ничего — мы пытались, но, так или иначе, нас не хватает.
Тем не менее, нам очень нравится читать свои тексты.
Мы как-то делали это в Drunken Swine — «П’яной Свине», безумном баре на месте детского открытого театра, там было хорошо, никто никого не слышал, и кто угодно мог читать кто угодно. Это называлось «литературный слэм», по подобию американского и российского, но было пьянее, глупее, честнее ихнего.
Потом мы ещё читали в Cherchill Music Pub, на тех же слэмах, но уже более формальных, более трезвых и серьёзных, для которых мы были как-то одновременноо и слишком взрослыми, и слишком резкими, и всё остальное, неважно.

Дело в том, что мне очень нравится читать тексты. Не важно, свои ли: я могу с удовольствием читать со сцены в микрофон Дмитрия Воденникова («Это лето, Настя!»), Линор Горалик, Станислава Львовского, жены-близнеца (её тексты лучше моих, и лучше читаются). И что-то при этом важное должно происходить, что перестало быть на «харьковских слэмах» — у нас это никогда не было про, правда, стихи, ну не так уж важно.

Иногда мы пишем что-то новое; иногда нас зовут на какие-то фестивали. Я или мы читаем 1-2-3 стишка — то в библиотеке «чичибабинского центра», то в подвальном клубе.

Однажды мои друзья устроили для меня целый вечер — в Москве, человек 30 друзей и знакомых, было круто; но всё это только один раз.

И вот нас снова позвали. Мы были вместе; каждый из нас читал свои тексты; нас слушали. В каком-то смысле мы были лучше всех; в каком-то смысле мы были совсем неуместны там и тогда. Немножко это был рок-н-ролл, немножко — игра в ничто (это всё — ничем — не — продолжится). После чтения меня поймал незнакомый человек у туалета, и угостил ромом, потому что я доставил ему удовольствие; а бармен клуба меня почему-то сразу возненавидел. Но это всё не то чтобы важно.

Жена близнец была такая:



Это важно.
А всё прочее — хер объяснишь, ей-богу же. Просто мы читали тексты. Или мы делаем это, или нет.

Такие дела.

Иногда мне кажется, что единственное, о чём стоит жалеть — это моё чистое сердце, каким оно было до алкоголизма, до того, как любое событие в жизни стало в первую очередь поводом выпить то или это в тех или иных количествах. И уже последнее, что меня утешает: что я всё ещё скорее готов пить от радости за своих любимых, чем от горя. Мне остаётся верить, что «моё желание выпить» всё ещё будет защищать их, а не уничтожать. Только верить.

И не рассказать: дни 40-41 (будто кто-то ещё считает; нудисты)

В Харькове прям −13°, ясно. такую зиму любить уже немножечко тяжело, но I do my best, как говорили герои одного незаслуженно закрытого сериала. Дивно, но в одном городе сейчас +36°, и вода притом +22° — вполне приемлемо. Это Сан-Хуан, Аргентина; там родился президент Аргентины XIX века.

Самым важным (в одном из смыслов — сколько вариантов смыслов, столько у меня «самых важных») из странных мест для меня однажды стали нудистские пляжи Крыма. Что бы ни происходило, мне всё ещё удивительно это: люди, которые так тщательно оберегают и скрывают себя, которые установили столько правил — в ограниченном, но широком пространстве so called «нудистских пляжей», просто раздеваются. Я никогда не привыкну (и никогда, в одном из смыслов, им этого не прощу).

И, что же, не рассказать:

  • как зависимым от родителей подростком приехать однажды поздно-поздно ночью, с отцом, к его друзьям в место, которое окажется утром преддверьем знаменитой «Лисьей бухты», с единственным прибрежным пресным родником (в следующие годы его уже не будет), к которому из ЛБ приходили купаться; и как сидеть «смотреть на море» неподалёку от родника, играя с отцом и его друзьями в «don’t ask, don't tell» (и, конечно, проигрывая, когда тебе намекнут на твоё поведение); мне было лет 13-14, все приходившие купаться женщины были «намного старше» (хотя однажды и только однажды у родника появилась знакомая девочка, по пояс голая, смущённо поздоровалась, и исчезла»;

  • как прийти туда же ещё раз, когда уже ходили с отцом и его друзьями в походы по Крыму, и ещё задолго до (и когда это опять казалось «невозможным») мы проходили мимо пустынного пляжа, где купалась какая-то парочка, и широкобёдрая девушка выходила из моря, не смущаясь, нам навстречу; и потом мы через Лисью бухту прошли через всю, через всё, что там есть — а у меня как раз были теперь тёмные очки, позволяющие стрелять глазами по сторонам, незаметно для окружающих; но вот моя близорукость −4 несколько уничтожала эффект;

  • как появиться в той же Лисьей бухте в другой раз, тоже с отцом и его друзьями, в другой год, как в начальной точке долгого похода, уже более уверенным в себе «мужчиной», и плескаться в море голышом (ооо нет, многие из воспоминаний требуют уточнения — мы дважды начинали поход из этой точки, и в первый раз я только намеревался стянуть плавки, чтобы позагорать «для своей девушки», а вот во второй уже было всё равно);

  • и как, наконец, уже без всяких родителей и «взрослых» любого рода, привезти туда двоих своих любимых, ещё подростков(и перед поездкой — наконец-то обзавестись очками, именно потому-что), и играть с ними вот в это «кто кому готов доверить себя», и играть с ними во «всё нормально», и проиграть тоже;

  • и на следующий год приехать уже в совсем другой компании, попасть под редкие здесь 7 дней дождя из 10, и снова поиграть в «кто раздевается/кто не раздевается/кто чего хочет» (и снова прогирать)

  • как приезжать в Лисью бухту вдвоём с женой, только на выходные — больше не даёт работа — и посвящать это время друг другу, и своей собственной возможности не одеваться (и внезапно 11-градусная вода в середине лета, и наше желание «сделать ребёночка» и всё остальное);

  • как  потом, пока жена нянчит младенца, приехать самому на три дня на нудистские (руки набрали почему-то «буддистские») пляжи Коктебеля, и рефлексивно уже, здраво, взросло, валяться там по полдня и смотреть на всё, что люди способны себе позволить (украинские нудистские пляжи, надо сказать, по сравнению с тем, что можно узнать о нудистских пляжах мира, вполне целомудренны) — просто быть, снимать с себя всё, и;

  • как слушать истории об этих нудистских пляжах дургих людей — тех, с кем ты может быть и хотел бы оказаться там же: просто, чтобы увидеть их;

  • как потом снова оказаться в чёртовой блядской бухте, и снова втроём, и снова проиграть всё, что можно проиграть (и то, чего нельзя было);

  • ...но и — видеть/наблюдать как другие люди справляются с этим, когда и как они раздеваются и одеваются, как они выглядят без одежды — чего негде узнать, кроме как

  • как и ещё раз приехать на день в Феодосию, на 3 часа — в Коктебель; и тут уже совершенно холодно и рефлексивно смотреть  на себя же, уже не юного милого мальчика, пьющего вино и наблюдающего, как приходя на пляж, смешные юные девочки и парочки раздеваются; как они играют, как одни нарочито раскованы в позах, а другие сдержаны, как одни снимают трусики только чтобы искупаться, а другие — напротив, надевают их, уходя в море, и снимают, выходя, но лежат всегда на животе, и вся эта игра, но не игра, а словно бы нормальная жизнь людей, которые действительно могут быть голыми

  • ну, не знаю.

Иногда мне до сих пор кажется, что людям стоит почаще раздеваться — в нейтральном контексте, в компании хороших знакомых — до такой степени, чтобы всё остальное казалось смешным. А иногда не кажется.
Иногда кажется, что это действительно важное взаимодействие и взаимопонимание (вне или сверх «эротического» контекста). А иногда, надо понимать, не кажется.

И так далее, и так далее.